Кого? Вот тут начинаются поправки на эпоху, с ее политической обстановкой: сначала Демьян Бедный, потом все-таки Пушкин… И все равно ведь ходят между нами люди, которые не читали «Войну и мир».
Кстати, напомню — я ведь как-то говорил, что не читал «Тихий Дон»? Три раза начинал, и каждый раз впадал в тоску: кто эти люди, почему я должен интересоваться их судьбой? И бросал, и ничего, не мучаюсь. И точно не стыдно.
Но есть более тяжелые случаи. Вот представьте себе тетеньку, не худую, с контральто, которая смотрит на тебя как солдат на вошь и… не произносит даже, а думает: так, этот человек не читал… да вот хоть Набокова. О чем с этим шудром говорить?
То есть ты таким путем выпадаешь из брахманов, и это – стыдно, больно и обидно, это все-таки твой социальный статус. Но тут возникает вопрос: а не слишком ли они зверствуют? Вот, допустим, такая тетенька сегодня говорит, что как это можно — не прочитать «Восстание масс» Хосе Ортеги-и-Гассета, который предсказал в 1930-х годах нынешний приход полуграмотных дебилов куда угодно… А ты стоишь и думаешь: их там что, двое было, один Ортега, другой Гассет? Да и вообще, это не художественная литература вовсе. Пошла бы она, с тетенькой вместе.
Есть случаи совсем тяжелые и интересные. И тут у нас появляется, наконец, имя человека, о котором я сегодня пишу.
А вот нет, не появляется. Еще немного издевательства над читателем. Итак, у каждой эпохи и каждого поколения свой набор обязательных авторов, без которых ты – шудр. Я гордо выполз из великой эпохи, когда каждый цивилизованный человек уже не был обязан читать Горького, но должен был хоть как-то соприкоснуться с людьми, которых раньше не то что в СССР не печатали – за их чтение могли обидеть. Однако каждый, кто рос в 70-е, уже где-то, как-то прочитал Набокова. Потом с ним полегчало, начали в СССР издавать.
И вот вам ситуация: вы слушаете Градского. Диск «Ностальгия», оттуда, из 1988 года, на стихи Набокова. Да-да, у Набокова еще были стихи. Откуда они у Градского? А из романа «Дар» в основном. Ну, и начинается – на тебя смотрит прекрасная юная леди из 80-х, и ты затаив дыхание ждешь прямого вопроса: а ты роман этот читал? А если нет, то что ей отвечать?
Хорошо, а кто еще из прозаиков нашей великой эмиграции – из тех, кто там начал писать — стоял с Набоковым рядом, без прочтения кого из них нет цивилизованного человека? Алданова я освоил потому, что его многотомник из 90-х был как-то чересчур близок и очевиден, стоял и ждал на полке (получен в наследство). Итак, Алданов, Набоков. А всего их было трое…
И вот вам, наконец, имя: Гайто Газданов. Тут такая штука: в какой-то момент жизни я вдруг решил – а вот этого я оставлю на светлое будущее. Иностранной-то литературы сколько угодно, за всю жизнь не сожрешь, а русская конечна, так что тут у меня будет шоколадка на магазинной полке, резерв.
Дальше так: на этой неделе иду как раз по магазину, опа – стоит Газданов, «Вечер у Клэр» (а это его первая вещь, но такая – смотри выше – «без которой нельзя»). Да-да, думаю. Это на потом, на черный или светлый день. Но – иду дальше, на другой полке опять стоит «Вечер у Клэр», другого и отличного издания, издатель – какая-то «Магистраль». Недорого. Отличная бумага. Цап. Пришел тот день. Так?
А вот не так. Вы, дорогой читатель, еще не поняли, что я сейчас с вами проделываю? Да-да, я рассказываю о том, как я еще не прочитал Газданова (извините). Но в руки уже взял. Тяну удовольствие. И как тяну – открываю наугад, и как по голове: «неуверенное движение звуков в небе». Знаете, о чем это? О пулях. Он воевал, совсем юношей, у Деникина и Врангеля, эвакуировался из Севастополя в 1920-м году.
А вы слышали это неуверенный звук? Или пули стали не те? Хорошо, открываем уже не наугад. Последнюю страницу «Вечера у Клэр» (в книге два романа вообще-то). Последняя – это всегда серьезно. И там…
«Сырые заросли южных растений, скрывающие змеиные головы с маленькими глазами»: это вообще как – простые ведь слова, но…
Хорошо, снова наугад и ближе к началу: «в тех мрачных пейзажах моей фантазии, где так легко скользит удивленная тень моей головы». Однако. И, наконец, снова к последней странице – а там идет корабль, тот самый, из Севастополя в Константинополь, и звучит корабельный колокол. И – «но вот небо заволоклось облаками, звезды сделались не видны, и мы плыли в морском сумраке к невидимому городу, воздушные пропасти разверзались за нами; и во влажной тишине этого путешествия изредка звонил колокол…».
Так он возвращался к своей Клэр.
Что еще сказать сейчас, пока саму книгу я не прочитал? Наверное, сказать надо о том, почему этот Газданов у меня всю предыдущую жизнь был вот такой шоколадкой на полке. Первое: я знал, что его ставят – по части стиля – вторым после Набокова. Далее: биография, конечно. Про Крым вы уже знаете. Имя: вообще-то Георгий (интересничал с псевдонимом), осетин. Жил в основном в Париже, писал, работал таксистом. Во время войны был в Сопротивлении. После войны работал на радио «Свобода» и в других местах, рассказывал о русской литературе. Что еще: из интересного – был масоном, и не рядовым. Ну, прочее сами прочитаете.
Теперь о самом важном: то был великий для русского языка век. Такие вещи понимаешь даже не по вершинам, а по предгорьям. Ну, вот есть у меня уникальная по сути книга – мемуары самых разных людей из нашей харбинско-шанхайской эмиграции 20-30 годов, и там – тоже тот самый язык. Которым Гайданов славился, пусть и вторым после Набокова.
Кстати, этот язык начинается с обложки. Сегодня автору пришлось бы назвать книгу «Вечер у Клер». Есть ведь нынешние, другие правила написания иностранных имен на русском, и английских, и китайских, и каких угодно. Но «Вечер у Клэр» — это сразу привет из прекрасной эпохи. Эпохи модерна, электрического света (они тогда обязательно добавляли – электрического), аэропланов… Язык Алексея Толстого, Булгакова, Грина…
Ну хорошо, а дальше — буду все-таки читать. Вот теперь праздник.
