И поэтому я в дискуссии защищал и продвигал тех, кто хорошо пишет. Обозначил двух фаворитов. Одного вы, возможно, знаете – я делал на него рецензию в прошлом, что ли, году. Второй фаворит, женского пола, для меня самого оказался открытием.
Итак, случай первый. Иван Зуенко выпустил вроде как простую книгу под названием «Россия + Китай». Зуенко – это очень даже серьезный китаевед, преподает в МГИМО. И книга его – как я подозреваю – это попросту запись лекций, где он внятным людским языком объясняет студентам то, что между двумя нашими державами произошло за истекшие столетия.
Понимаете, в чем тут стилистическая разница: вот садится человек составлять некую докладную записку, настраивается на ее волну. А потом вздыхает, говорит матерное слово и кому-то рассказывает о том же самом, но нормальным языком. Вот тут у нас тот самый второй случай.
Цитировать нормальность нет смысла, поэтому скажу, чем меня – тоже китаиста — приятно удивил Зуенко. Оказалось, что я что-то такое видел, но не понимал. Речь о том, как заново сближались Россия и Китай в 90-е годы. Вот тут у нас был цирк с конями и прочими животными. А ведь я все эти годы вроде как был в теме, в струе и так далее, постоянно писал во всякие серьезные газеты…
Итак, 90-е. До того была долгая грызня с Хрущевым и Брежневым за то, кто кому лидер в коммунистическом движении, и по другим поводам. И была «культурная революция», начавшаяся в 1966 году: улицу, где стоит наше посольство в Пекине, переименовали в «ревизионистскую» и прочее. Далее полтора-два десятилетия недоумия, пока в 1989 году в Пекин, в разгар студенческих безобразий на Тяньаньмэне, не приехал Горбачев (и – да, Зуенко об этом всем отлично рассказывает). Но вот 90-е – тут у меня был, оказывается, пробел в образовании.
А именно, трудно было, когда бесновались хунвэйбины, плохо было, когда начался конфликт на Даманском (и это все Зуенко очень внятно и грамотно описывает). Трудно было и в 1989 году, когда окружение Горбачева вместе с ним решало: а не выйти ли ему к студентам на площадь? К счастью, решили не выходить. В общем, исторические моменты высокого накала.
А вот в 90-е годы не было накала. И теория восстановления нормальных отношений с Китаем стала нудной практикой, причем – что характерно – в Китае ведь тоже были 90-е, то есть десоветизация и становление капитализма.
И вот мы читаем у Зуенко насчет особой дальневосточной (а на самом деле американской) идее «заселения Дальнего Востока миллионами китайцев». О том, какую роль сыграл в той истории губернатор Приморья Наздратенко. Читаем и то, чем все сегодня кончилось. Нет миллионов заселяющих, сегодня по всей России китайцев, более-менее постоянно живущих, тысяч 30-40. Нет расхищения наших природных ресурсов и прочего.
А к этой позорной истерии добавлялась внешняя политика Андрея Козырева, который пробивал в ООН российское голосование за антикитайские резолюции, и т.д. Разум начал проявляться только в конце 90-х.
С той, китайской стороны, правда, тоже было много чего веселого – их дикий капитализм, но региональный. В итоге две державы на высоком уровне имитировали развитие связей, дурацкие фразы и проекты кочевали из одной бумаги в другую, а начало что-то делаться уже в 2000-х. Начало и пошло, и хороши бы мы сегодня были на мировой войне, если бы не Китай.
А вот случай второй – то есть второй «мой» кандидат в мастера стиля на том совещании. Эссе вот отсюда, предмет его – то, что китайская цивилизация считает раем.
И в тексте — раз: «Китайская онтология и китайская культурная традиция, как, впрочем, и большинство других, располагаются на неизбежно устремленной вперед стреле времени, однако при этом всегда обращены в прошлое омраченным ностальгией лицом».
А это два. «Жители заповедного края спросили рыбака (говоря бессмертными словами Б. Л. Пастернака): «Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?» – после чего и выяснилось, что отшельники не имели понятия ни о династии Хань (206 г. до н. э. – 220 г. н. э.), ни о династии Вэй (220–266), ни о династии Цзинь (265–420).
И три. «Идиома, очевидно, восходит непосредственно к «Персиковому источнику» и употребляется в двух основных случаях: для обозначения живописного, уединенного и удаленного от цивилизации места и для обозначения идеального, утопического мира в человеческом сознании (своего рода Внутренней Монголии, если воспользоваться бессмертной метафорой Виктора Пелевина из романа «Чапаев и Пустота»)».
И четыре. «Представляется, что ностальгическое воссоздание идеализированного момента прошлого, беременное трагической презумпцией счастья, не реализуемого в действительности, наиболее точно соответствует литературному топосу условного рая».
Это же гениальная смесь того самого «научного» (и античеловеческого) языка – и чего-то еще. Автор: Динара Дубровская, доктор исторических наук, заведующая Отделом искусства и материальной культуры Института Востоковедения РАН. Все? А вот нет. Она же – Анна Одина, написавшая в соавторстве три веселых боевика о путешественниках во времени. Да, о путешественниках в Китай тоже.
Даже не знаю, что вам рекомендовать: вот эти ее эссе «чистой» науки или литературные забавы. Если человек может писать — значит, и то, и другое может.
