И сейчас мы скорее будем говорить вот об этом феномене в нашей жизни, а не давать рецензию на новую книгу. Зачем Лукьяненко рецензии? Когда человек пишет вот в таких количествах уже которое десятилетие, у него и у его читателей к рецензиям иммунитет. А вот нам, возможно, интересно будет открыть в литературном процессе – то есть в нашем обществе – что-то занятное, и к одному автору и одной книге отношения прямого не имеющее.
Итак, Сергей Лукьяненко, «Поиски утраченного завтра», нормальное такое боевое фэнтези, инопланетные твари и расы, герой, привычно спасающий или держащий в порядке весь мир. И вот что на бедного читателя рушится с первых глав.
Трэш, угар, кровавые ошметки. Вырванное голыми руками сердце, люди, распиленные пополам всякими приспособлениями, втыкание предметов в глаз. Если в начале главы какая-то компания входит в дом, будьте уверены, уже в конце главы все пришельцы будут лежать в виде отдельных дергающихся кусков. Герой — тоже, но он и часть прочих неуязвимы и бессмертны. Ему только залитые кровищей и продырявленные костюмы приходится менять.
Повторим, где-то странице на 65-й в этом ужасе появляется система, какие-то человеческие чувства, очень сильные сцены. И там смысл вот этого тупого кровавого хаоса проясняется. Однако… Ведь было же. А зачем?
Тут надо вспомнить мою первую книгу, где мне пришлось не то чтобы убить героя – а у него в бою отсекают мечом руку. Вот тут-то мне и поплохело. Ведь это страшная штука: рука – десятки маленьких косточек, связок, какое чудесное произведение природы. Это не то, что ты в кого-то выстрелил за тысячу метров, и он там вроде как упал. Тут все куда хуже.
И еще помню, как на третьей моей книге жена сказала мне про одного из моих героев: а ведь вот этого ты и правда убил, и его жалко. (Прочие – как бы не совсем всерьез, типа того самого, упавшего на горизонте).
Вы можете почитать, как отзываются на новую книгу Лукьяненко самые разные люди, и увидеть, что кому-то она в кайф, а кто-то заметил то же, что и я. Но что интересно: есть сходство с некоторыми откликами на книгу, которая в этой моей колонке уже фигурировала чуть не в трех томах – и вот опять. Да, та самая «Тума» Захара Прилепина, извините за назойливость.
Я сейчас с трудом нашел тот отклик, но он меня тогда поразил – как это девушка заметила то же, что и я, но в отличие от меня подобрала правильные слова.
В пересказе так: «Тума» написана кем-то, утратившим нечто очень важное для человека (в общем, нелюдем). Там на каждой странице людей убивают самыми зверскими методами, или они умирают в жутких страданиях – и как будто так и надо. По крайней мере автора эта странность не сильно беспокоит, просто он описывает сцену за мерзкой сценой и движется дальше.
Но та же мысль позже всплывала на дискуссиях, описанных самим Прилепиным. И он, в своем блоге, отзывается на это обвинение так: да ведь жизнь у казаков в начале 17-го века такой и была. Я правду вам говорю.
А еще, в тех же беседах с читателями, он постоянно повторяет: ну что это такое, у нас все знают до мелочей все, связанное с мушкетерами во Франции. И ничего не знают про Степана Разина и его мир, хотя жили эти люди в одно время.
Здесь что-то очень интересное и для нас важное. Хорошо, мушкетеры: в реальной жизни они очень даже протыкали людей заточенными железками, и не только врагов. Еще они не мылись – да, даже граф де ла Фер. И улицы Парижа очень плохо пахли, потому что не было канализации в домах. Все начало меняться только через сто лет, при другом короле и в другую эпоху.
Но в «Трех мушкетерах» ничего этого нет. Там есть нечто другое – удар шпагой может быть нанесен только по законам чести и после долгого обсуждения таковых. Да и вообще ничего вопреки законам чести не проходит. За подлые массовые убийства можно казнить даже женщину (хотя с соблюдением процедуры), но в целом женщина – прекрасный цветок. И вот именно поэтому у нас все знают все про мушкетеров, здесь наша настольная книга, часть нашего национального характера.
Хорошо, это писалось в иной, галантный век. девятнадцатый. В котором тоже было много крови и грязи, но ведь книга-то такая есть, и еще сто пятьсот подобных. Кстати, если кому-то интересно: во Франции героев книги воспринимают как олицетворение лучшего в национальном характере их нации, только разобранное на четыре голоса.
Но вообще-то речь о большем. Среди ключевых идей эпохи Просвещения была такая: смысл происходящего — пора положить конец тупому немытому средневековому зверству, вот тому самому. Пришло время гуманных идей и людей. Кстати, суть переживаемого сегодня нами момента в том, что мы все еще живем в эпохе Просвещения, но всякие люди, в основном левые, всячески пытаются еще раз переделать человечество, засунув ему в голову что-то новое.
Но Дюма, повторим, писал на пике торжества идей Просвещения. И никому не интересно, каким был реальный маршал Франции Шарль де Батц, граф д’Артаньян. Может, не мылся. Зато люди сегодня делятся на тех, кто читал книгу и понял, о чем она, и тех, кто не читал – и для кого нормально идти по жизни по щиколотку в крови и еще менее приятных жидкостях и не видеть в этом ничего особенного.
Повторим: кровавое бесчувствие Лукьяненко имеет свое объяснение, если коротко – речь о нелюдях. Хотя осадочек-то остался. Но теперь представьте, что я депутат Госдумы в привычном поиске чего-то такого, что надо запретить. И читаю вот эти лютые произведения литературы, и еще смотрю детективные сериалы по пятой кнопке (труп на вскрытии, труп, закопанный в лесополосе, идиотски простые мотивы убийства – в каждой серии, а их идет по пять штук за вечер). И вот я набираю воздуха в легкие и издаю мерзкий вопль: а как же де-е-е-ти?
Нет, ну ведь правда: если в книге есть матерные слова, которые дети знают давно и наизусть, то ставят 18+. А тут что ставить? Одна, две и три капли крови с прочими нечистотами? Понятно, что все это бред.
Хотя как не вспомнить, что в советское время мультики были нашими и добрыми, и люди часто вырастали такими же, а потом пошел вал мультиков американских – и дети стали агрессивными. Тут что-то есть.
Но, скорее всего, надо просто замечать вот такие штуки, что у нас вдруг возникают в литературе, и о них говорить. Такое должно помочь – а все прочее не сможет.
