И здесь… я говорил уже вам, что на самом деле это книга о любви? Но в том числе она и о любви к этому поразительному городу.
Вот бывшая столица соседней империи, Крунгтеп, он же город ангелов – он просто грандиозен. А тут город и громадный, и грандиозный, но одновременно трогательно маленький. Потому что никаким силам, даже здешним застройщикам, не убить его маленькое сердце – слияние двух рек и мечеть, стоящая, как на носу крейсера, на железобетонном клине над этими сливающимися потоками.
Здесь старый город: большой газон, башни и галереи бывшего британского секретариата и сзади них кварталы за слившимися реками — городок в табакерке, окруженный небоскребами. Они стоят как космические часовые над старым городом, эти отсвечивающие слюдой кристаллы, гигантские сдвоенные ракеты с металлическим отливом, искривленные обелиски. Но известно, что все старое всегда лучше всего нового, достаточно спросить, куда идут и туристы, и местные, которым надо вздохнуть и зарядиться силами: они идут вот сюда, в маленький город.
На самом деле старых городов минимум два, потому что когда-то колонизаторы постарались разделить расы и поселить всех и всяческих индийцев по одну сторону от дороги (над которой сегодня гремит метро), а всех и всяческих китайцев по другую. Малайцы всегда держались от этих мест подальше, предпочитая село, а сегодня еще и гордые небоскребы, но это отдельный и сложный разговор.
Который, собственно, Ольга и Роман ведут перманентно.
— Да ведь у этого города и нормального названия нет, — говорит она. – Никто не может выговорить вот это «коала – куала». Город медведя-ленивца? Я бы сказала, что надо называть его Чанай, потому что роти чанай – это ваша малайская национальная гордость. И правильно, что ваши гордятся…
— А мы эти роти просто и без гордости едим… Но на малайском эти два слова означают всего лишь «хлеб из Ченная», то есть из бывшего Мадраса, — не сдается Роман. – А как насчет называть наш город попросту Мадрасом, раз уж твои индийцы тому Мадрасу вернули старое название?
— А бывает ли город вообще без названия?.. Хорошая ведь идея. А насчет хлеба: национальная гордость, привезенная из-за моря из матушки Индии – это как?
Майя идет слева от Ольги (чтобы быть не слишком близко к Роману), она в новых шортиках и кремовой блузке, и она хмурится. Потому что Чайнатаун уже близко.
Можно ли сегодня называть этот Вавилон Чайнатауном, если тут селится вообще весь мир, и лишь непонятно, как он сюда вмещается? Всего-то ведь две большие улицы – Султан-Стрит, Петалин-стрит («улица лепестков»), и еще пара поменьше, с выходом к реке и бывшему центральному рынку. Плюс переулки между ними.
И вот оно — старый кинотеатр «Рекс» превратился в сундук сокровищ, набитый разноцветными товарами и книгами на верхнем этаже, кишащий людьми на входе, выходе и вокруг. И — неожиданный поворот в безлюдный переулок, одна стена его расписана бешеными граффити, с преобладанием кислотно-красного цвета. А другая стена – она проросла деревьями и лианами, ее никто не трогал лет пятьдесят, и по ней бегут узоры черной, с прозеленью плесени, в них тайна и красота умерших десятилетий и эпох.
Но шаг обратно – и снова от бешеной толпы трудно дышать. Сейчас вечер — и верх этих двухэтажных домиков в основном темный, жить там нормальному человеку невозможно, зато фасады перепоясаны гирляндами красных фонарей, синих, зеленых, белых. Пятна дикого белого света вдруг высвечивают застывшие в недоумении или сияющие счастьем лица. Молодые европейские пары, толпы китайцев – местных и прочих, среди этого хаоса тетка в чадре, как пятно мрака, катит по тротуару чемодан.
Наша тройка прокладывает путь среди этой толпы и миллиона вкусных запахов: Роман и Ольга – служа маяками над множеством черных голов, маленькая Майя – чуть не цепляясь за их руки, чтобы они не потерялись и ее не бросили. Она-то знает тут каждый переулок, и немилосердно ведет всю команду к какой-то цели.
Вот эта цель: да тут уже никакой не Чайнатаун, и даже не Маленькая Индия – мы оказываемся в Маленькой Европе. Крошечный Таймс-сквер, тени былых колониальных магазинов. Улицы расходятся отсюда под странными углами, дальше улица цветов (пахнущие георгинами ночные цветочные магазины один за другим). Толпы относительно приличных на вид европейцев, чаще молодые пары, с детьми и без, и явные бамы-западники, радостно оккупирующие тротуары, сидящие за столиками и толпящиеся вокруг: время еды и напитков. Дом светится внутренним светом, неубиваемая, но погибшая Европа.
— Вот, — задумчиво сказала Майя, останавливаясь по ту сторону улицы от трехэтажного дома, увитого светящимися гирляндами как новогодняя елка. Кладка проросла деревьями и лианами, внизу бар, на втором и третьем этаже балконы, с них чуть ли не свешиваются люди, звучит не вполне трезвый смех, мелькают красные угольки сигарет.
— Это здесь вы жили? – уважительно спрашивает Ольга.
— Что? А… нет-нет. Тут такой как бы штаб, центр всего. Я сейчас только на минуточку…
Она перебегает дорогу, исчезает в толпе (пара людей поднимает руки, ее приветствуя). Выходит и правда почти сразу, с лицом, на котором читается облегчение.
— Ну, вот. А теперь – поедим, да?
— Майя, вы знаете, где здесь лучшие места?
— Они все такие. Ну, допустим, лапша ручной работы, знаменитая, да? Это не совсем близко, но…
— Вперед, на лапшу!
А после лапши и много прочего все трое останавливаются там, где бывший Чайнатун как будто срезан ковшом бульдозера. Там ревущая толпа, тут чернота, пустырь, мусорные баки и какие-то мотоциклы. И из этого пустыря вырастает чудовищной высоты кривой, то есть изломанный под разными углами небоскреб. Его контуры обозначены малиновой подсветкой, внутри призрачно горят окна, он нависает над старым городом, вздымая над ним не только свои бессчетные этажи, но и что-то вроде присобаченного сбоку шпиля высотой этажей этак на двадцать. Шпиль торчит, как обращенный ко всем и каждому средний палец, на верхушке мигает огонь.
И Майя быстро поворачивается к этому мрачному часовому спиной, наклоняет голову, как от удара. Потом спохватывается и как бы смеется над собой.
