Нужно ли было отмечать юбилей этой книги? Оказалось, что да: она вполне современна в разных смыслах, и некоторые люди даже внятно объясняют, почему. Их я процитирую (точнее, одного такого человека). Там есть неожиданности.
А сейчас – в предварительно порядке – о том, как разделал «Анну» наш коллективный классик, Малый театр. Одни постановкой, как положено, восторгаются, другие страшно ругаются — я не о рецензии, а о комментирующих ее зрителях. Потому что это балет и мюзикл, почти без декораций. И у него одна особенность: что-то понять может только человек, не просто читавший роман, а хорошо его помнящий. Это шоу – оно вот какое: когда очень много снега на сцене («русская метель, которая всех завьюживает»), плюс чтение отдельных реплик и разговоров, которые сегодня звучат хорошо.
Вообще-то Аннушка у нас только в Москве еще идет в шести прочих театрах. А что касается Малого, то здесь спектакль только для России, где есть и будут читатели. Но давайте признаем, что Толстой подобен Шекспиру – его знают на всех континентах. И та же история Анны Карениной… а что в ней такого, что цепляло бы всех и всяких? Подумаешь, женщина изменила мужу, сбежала к любовнику, поимела неприятности и покончила с собой. Турецкое кино видели? А кино всех прочих народов и цивилизаций? Вечная тема.
И вот тут давайте процитирую человека, который меня по-настоящему удивил. Борис Акимов вообще не литературовед. Вот ссылка, а вот и цитата. Она в основном о том, что в романе делает некто Левин – как бы сам Толстой, которого автор ввел в роман, как многие думали – в качестве положительного героя и противовеса. То есть противопоставляется одна поганая баба (хотя то, что бросает вызов обществу – это она молодец) и один правильный мужик.
И тут Акимов пишет: все не совсем так. «Я думаю, что роман «Анна Каренина» – о двух антропологических полюсах, движение между которыми и делает нас людьми. Первый полюс связан с Прогрессом, второй – с Традицией. Первый – с Отчуждением, второй – с преодолением Отчуждения. И оба эти полюса не существуют друг без друга. И человек, и человечество – по крайней мере, в его христианской и постхристианской цивилизационной парадигме, испытывает неизменную тягу к прогрессу: этическому, технологическому, всякому. Вера и уверенность в прогрессе, как в пути, наделяет нашу личную и общую историю главными смыслами.
И в то же время за прогрессивными смыслами мы постоянно встречаемся с угрозами самой человеческой сущности. Осознание этих угроз тянет нас к Традиции – уже здесь, на другом полюсе, мы ощущаем почву под ногами, ловим моменты цельного человеческого бытия. Но долго находиться на одном из полюсов мы не можем. Вроде бы полюс Прогресса силен, но периодически Традиция снова оказывается крайне востребована».
И дальше: «В конечном итоге Прогресс (Каренина) губит всех, кто с ней соприкоснулся вплотную.( …) Сама Каренина гибнет – и не зря Толстой кидает ее под поезд, по тем меркам – высшее проявление технического прогресса. Путь прогресса, путь отчуждения ведет к смерти.
Но и путь Традиции (Левина) крайне болезнен. Он стремится к земле (не только в прямом, но и в переносном смысле – как к центру цельной и устойчивой жизни), но периодически испытывает сильнейшую тягу к Прогрессу (очарование Карениной и т. д.) и часто нуждается в оправдании собственного существования именно от людей и сил Прогресса.
В нашем падшем мире и Традиция, и Прогресс (и Левин, и Каренина) носят отпечаток патологии. Они оба повреждены, они фрагментарны, не цельны.
Именно поиску такой цельности, преодолению человеческой неполноценности, посвящен роман «Анна Каренина». И больше: этому поиску отдана вся судьба Льва Николаевича. Трагедия и романа, и всей жизни Толстого, и нашей с вами жизни в том, что мы все вместе с Карениной так и болтаемся между двумя этими полюсами, между Прогрессом и Традицией. То увлекаемые, то пугаемые неизбежным грохотом ожидающего нас поезда».
Оказывается, можно. Можно незатасканными словами написать о Толстом. И получается очень современно. То есть этот роман, по Акимову, оказывается чем-то вроде «Гамлета», который – как и герой пьесы – неоднозначен и сложен, и каждая новая эпоха видит в нем что-то свое. То загубленного гуманиста, то невротика-маньяка, сгубившего семью и государство в придачу. Потому книга (в обоих случаях) и гениальна.
А теперь пару гадостей насчет того, почему я никогда не буду перечитывать прочее, написанное графом до «Анны» и особенно после. Потому что он меня достал своим давлением на мозги. Своими нудными проповедями на любую тему. Своими истериками – включая его очень своеобразную форму самоубийства (уйду из дома, отморожу уши и умру от холода). Его наскоками на все мыслимое – на нас всех, государство, церковь. Нормальный человек не будет давить своими идеями, он их мягко и ненавязчиво предложит. У нормального человека есть чувство юмора, которого Толстой лишен полностью (найдите хоть один пример такового в какой угодно его книге).
Ну, правда Толстой и жил в эпоху, когда все всех давили идеями, пока не доигрались сначала до терроризма, а потом до революции. Это тот самый акимовский Прогресс, он и сегодня такой же, и поэтому сегодня история Анны тоже современна.
И, чтобы к юбилею сказать про автора еще пару слов, вспомним, как великий Набоков на лекциях в США в деталях разбирал «Анну Каренину» как грандиозную шахматную партию: сколько фигур, какая тонкая с ними работа! Ну а то, что язык Набокова – это восторг, а язык Толстого – это тачка с булыжниками, Набоков мог и не упоминать. Другое дело, что все написанное Толстым после «Карениной» — это во всех смыслах окончательная шиза, вплоть до его демонстративного отказа от литературного творчества, тоже этакое самоубийство, хотя и не под поездом.
