Да, в Китае российскую литературу изучают. Девушка У — из провинции Аньхуй (она очень старательно по-русски выговаривала ее как «Аньхой», в России так и положено ее именовать во избежание нездоровых чувств, но мы-то знаем). Это очень богатая провинция на побережье, южнее Шанхая, но все равно провинция. То есть русская литература – это не только для пары-тройки столичных университетов. Темой нашей аспирантки была сначала «современная литература России, связанная с Китаем». И, по обмену между регионами, ее университет связался с российскими коллегами – а именно, с профессором Борисом Кондаковым из Перми, тот стал ее вторым руководителем, подсказал мою «Мартышку» и прислал текст. Девушка У вообще-то переводчик-синхронистка с русского, болтает просто блестяще, в Москве себя чувствует как дома — хотя призналась, что читать меня ей было тяжело.
Теперь вопрос: зачем они там нас изучают. А оказывается, им интересно – что мы такого видим в китайской истории, культуре и современной политике, что они сами не замечают. Правильный подход.
Нам тоже интересно знать, что мы такого видим, что они не видят. И вот вопрос (ее вопрос – она меня под диктофон допрашивала в кофейне): у меня в книге очень странный образ великого поэта Ду Фу.
Тут напомним, что в этом моем романе действие происходит в 8-м веке нашей эры, когда жили два самых великих поэта Китая, Ли Бо и Ду Фу. Один – пьянь и небожитель, как… ладно, не будем сравнивать. Второй – у меня в романе действует нудный такой, противный спецслужбист императорского КГБ, который сильно раздражает главного героя. И только в эпилоге выясняется, что скучный господин Ду в тяжелый для отчизны год прославился как величайший поэт. Надо ли говорить, что своего поэта китайцы представляют себе иначе.
Зачем я это сделал: первое – ведь ежу понятно, с некоторыми «мелочами» из биографии Ду, что он был как-то связан со спецслужбами, причем на самом высоком уровне, император посылал его в стан бунтовщиков с тайными миссиями… Так ведь есть еще и его стихи – военные, грозные, насквозь пропитанные тогдашней политикой. И как вы, друзья китайцы, этого не видите? Для вас поэты – это такие мотыльки в вышине?
Но еще я сказал девушке У, что это у меня почти в каждой книге есть такой образ, поэт, попавший в переделку. И что кому-то поэты могут быть и неприятны, но нации надо уметь их ценить и бережно с ними обращаться.
А теперь насчет дам-с. Вопрос девушки У: зачем мне потребовалось создать роман из серии альтернативной истории, в которой первая красавица всей китайской культуры, Ян Гуйфэй, не была убита императором в угоду взбунтовавшейся гвардии, а получила вторую жизнь?
Да, я это сделал. Придумал операцию с подменой тел, погоню, наконец – подстрекнул к подвигу своего главного героя (он не китаец, а согдиец, то есть сегодня был бы узбеком и таджиком одновременно), у которого конь – как сегодня у кого-то «Ламборджини». И все получилось. А вот почему я это сделал?
Мой ответ: в сказках можно восстановить справедливость, которой не было в жизни. Первая красавица великой нации, любимая подруга императора – она нужна людям и державе. Нужна – конкретно зачем?
И тут я начал китайской девушке рассказывать историю: вот была в начале 18-го века во Франции красивая юная женщина из купеческой семьи, звали ее Жанна Пуассон (типа «Рыбина» или «Рыба»), которая поспорила с подругами, что заклеит себе короля, просто проезжая мимо него раз за разом в кабриолете. И ведь у нее все получилось. Она тоже стала как Ян Гуйфэй.
Итог для Франции: эта девушка привела с собой великий век Просвещения, когда даже король (по натуре гаденыш и садист) был повязан принципами морали, которые вырабатывали в салонах философы и литераторы. И еще в страну пришли с грохотом науки и Академия, и еще особый стиль поведения – ничего слишком, никаких безобразных эмоций – который во Франции и до сих пор сохраняется там, где есть еще Франция. Страна стала великой, ей завидовали и имитировали ее стиль по всей Европе, язык стал всеобщим, например – в России его точно знало все дворянство. Чуть не забыл: Франция, а за ней и прочая Европа, начала мыться. При прежнем короле это было как-то необязательно. И сделала это Жанна, став законодательницей новой моды, сначала для элиты, а потом – на то и элита – уже везде.
Вольтер, который буквально ел из рук Жанны, ее обожал. Король и подавно. Правда, ему было неудобно иметь дело с девушкой, которая и дворянкой-то не была, так что он сделал ее маркизой, найдя ей фиктивного мужа – маркиза де Помпадур.
То есть первая красавица державы, объяснил я девушке У, нужна вот для этого – ведь империя это прежде всего общая для всех красота. А для войны или экономики министры найдутся. Мягкая же сила – она вот такая.
И что же – моя китайская гостья уехала домой, а я начал по инерции рассказывать о маркизе и о том, как она сделала Францию Францией, одной близкой мне даме. И получил в ответ: но как хреново тогда жили крестьяне, а как насчет того, что все родственники маркизы обсели госаппарат и начали воровать деньги…
А ведь это было ровно то, что предъявили императору – изгнанному из столицы восставшими пограничными корпусами – его гвардейцы и некоторые придворные: все проблемы от Ян Гуйфэй, надо ее отдать гвардии на расправу. Что-то общечеловеческое в этом сюжете, наверное, есть.
Как я ответил подруге: а была суббота, и мы пошли в баню. И она у меня получила свежим дубовым веником по заднице, со словами: а это тебе за Жанну.
Ну, и мой первый роман, наверное, тоже как удар веником кому-то по заднице.
