Нет, давайте с самого начала. Как это было: у меня возникла идея — а вот пойду я в любимый книжный магазин (года два не был), найду какое-то новое имя и совершу открытие.
И ведь там было хорошо (это магазин «Москва» у Юрия Долгорукого): настоящая бумажная «Литературная газета» и какие-то «Литературные известия», и масса нефикции типа новинки от ЖЗЛ – «Битлз», представьте. Дальше все как по нотам: больше переводов, чем россиян. Из наших – вся хорошо известная команда: чернушные Алексей Иванов, Вера Богданова и Яна Вагнер, а Перумова вообще нет, и Полякова с его сексом в эпоху перемен тоже нет… Ну, Водолазкин с Варламовым, призовые классики, знаете таких?
И тут появилась блондинка. Кто-то из сотрудников магазина. Вот я ее и спросил: а новые имена, неоткрытые гении есть? (Каждый критик ведь должен мечтать открыть новую звезду).
Она, заметим, очень колебалась, оговаривалась – «вам может не понравиться». Но в итоге я получаю в руки вот это – «Табия тридцать два», дебютный роман Алексея Конакова. И сегодня – по прочтении – скачу и прыгаю, и жаль, что не знаю даже, как блондинку звали (надо было посмотреть на табличку на груди). Я такого не испытывал с момента, когда прочитал, в 2020-м, Булата Ханова из Казани («Развлечения для птиц с подрезанными крыльями» и прочее). Есть русская литература!
Но чтобы я открыл неведомого миру автора – а вот фиг. Здесь интервью с ним, где его книгу называют главным литературным открытием 2024 года, и рецензия из «Коммерсанта»… Хотя надо отметить: не очень-то новичку радовались в известных кругах «призовой литературы». И сейчас вы сможете понять, почему.
Причем сначала я скажу об очевидном – то есть о чем книга, а потом о менее очевидном: как она написана. Второе куда интереснее.
Очевидное – а давайте я лениво закопирую пару абзацев из «Коммерсанта», раз уже ребята старались и писали. Лучше и не скажешь. Вот так примерно (с сокращениями): время и место действия — Россия начала 2080-х годов. Страна в карантине, у нее нет связей с внешним миром, она очень бедна, но, как ни странно, счастлива. Это — результат Переучреждения. Суть его в том, что было решено: в бедах России виновата великая русская литература. Пушкин, Толстой, Достоевский и иже с ними веками прививали народу колониализм и милитаризм, комплекс мессианства, пристрастие к саморазрушительным страстям, тягу к поискам истины, непременно кончающимся бедой и для самих ищущих, и для их соседей.
Победить кровавый логоцентризм можно, только найдя новую национальную идею. Ею и стали шахматы. Они прочно занимают в России место культуры. В школе разучивают знаменитые партии, памятники Пушкину заменили памятники Ботвиннику, все оперы и балеты — тоже на шахматные сюжеты, никто уже давно не читает стихов и романов, только воспоминания знаменитых игроков и пособия по игре.
Конец цитаты. Вот такая книга. Во-первых, она написана со здоровой яростью – давно я не читал такого отчаянного и восторженного гимна русской литературе, которая делает страну и всех нас тем, что мы есть. Понимаете, чтобы что-то полюбить, полезно этой штуки лишиться, вот тут-то мы и понимаем, что такое кузькина мать и как нам теперь хреново. И даже только прочитать о таком – достаточно. А во-вторых, лишить страну ее культуры – это ведь не совсем бред, на Украине происходит нечто похожее, хотя и без шахмат. И делают это не какие-то внешние управители, а как бы свои. Ровно как в «Табии». Кстати, не намного лучше наши ультралевые, жаждущие заменить ту нашу культуру, которая есть, другой – правильной.
В общем, Оруэлл, «1984», страшно аж жуть. И вот тут читателя надо предупредить: это книга о шахматах. Которые я, например, люто не выношу. И поэтому научился в этом романе пропускать страницу за страницей описаний великих партий, цитирования не менее великих людей типа Алехина с Фишером и все прочее (герои книги говорят на 90% о шахматах и ни о чем больше).
А вот когда вы научитесь все это пролистывать, вы увидите главное. Это пишет поэт (да, до сего дня Конаков – 39 лет от роду — был известен как поэт, критик, до того физик-гидротехник и т.д.). И у поэта свой, уникальный голос, и он им отлично владеет. Вы умеете по первым нескольким тактам узнавать композитора или солиста? Все умеют, если речь о талантах. Вот здесь то же самое.
Конечно, новое вламывается в наш мир с грохотом. Вы шалеете от этих конаковских игр с двойными и тройными скобками, нежданных абзацев из одной строчки – когда проза переходит в стихи; от этих «Рассвет. Тоска. Река», причем все с абзаца. И цитаты, цитаты на разных языках, не только о шахматах.
И еще. Этот автор вас выше на голову и того не скрывает, причем далеко не только по шахматной части. Любите интеллектуалов, сложных, сильных личностей? Я – да, потому что с серыми скучно. А здесь – человек нескрываемо из Петербурга, с местным неподражаемым сплином как у Васильева («Сплин»), но абсолютно владеющий искусством литературной игры. Сложный, яркий.
И еще раз еще. Вы думаете, что с таким сюжетом – сто лет карантина без права переписки, то есть гибель страны (а кто бы сомневался, что они с нами бы это с радостью проделали) – так вот, с таким сюжетом книга – сплошная чернуха. Как у упомянутых авторов бестселлеров и прочих, получающих премии.
А вот фиг вам. Это абсолютно светлая и оптимистичная книга. Дело не в том, чем там кончается сюжет (подскажу для грамотных: дословно тем же, что у Набокова в «Защите Лужина», тоже шахматной книге). Но перед нами автор радостный, поэтому – парадокс – все хорошее в этой книге побеждает. То есть мы побеждаем. Вопреки грусти всего там происходящего.
И – маленькая догадка о том, почему так. Дело в том, что Конаков долго занимался исследованием культуры позднего СССР (70-е). И отсюда невообразимый колорит «Табии тридцать два». С одной стороны, жизнь в блокаде – жуткое, с подробностями, убожество. Так ведь это же СССР, вот так оно было. Более того – я вам выскажу догадку: эта книга вообще не о будущем. Она именно об СССР, ближе к концу это поймете.
Но в том-то и особенность советской жизни, что мы тогда, вопреки разуму, жили весело, в твердой уверенности, что убожеству недолго осталось, а дальше – бешено новая жизнь, и мы в ней будем королями. Как, собственно, и произошло.
И вот этот оптимизм среди ужаса красит всю книгу в невероятные цвета.
