Классики. Цитаты

Двадцатипятилетние юнцы с семилетним опытом курения пытаются мне втолковать, какие сигары хорошие, а какие плохие. Это мне-то! Да мне даже не надо было учиться курить — я курил всю свою жизнь; да я только появился на свет — сразу попросил огонька!.. Люди, считающие себя знатоками по части

У нас с сестрой были две бонны. Мы чинно гуляли с ними поочередно в Пушкинском сквере и были воспитанными барышнями. Но однажды, внимательно глядя на нас за обедом, папа сказал маме: «У меня такое впечатление, что мы воспитываем наших двух сте-е-гв не как советских гражданок».

В эту минуту дверь приоткрылась… и в кабинете появилась фигура грозного председателя Клуба самоубийц. На вид ему было лет пятьдесят с небольшим; он шагал широкой, слегка развинченной походкой; лицо его было окаймлено косматыми бакенбардами, на макушке просвечивала небольшая тонзура, а в тускловатых

Для чего я бреюсь? Вот уже три дня на передовой, и ни одного выстрела, ни одного немца, ни одного раненого. Для чего же я бреюсь? Вчера под вечер у входа в нашу землянку остановилась та самая красивая связистка. — Привет, — сказала она. А я посмотрел на нее и понял, что я небрит…

Эту историю мне рассказал в 1967 году Саша Милюков, гвардии капитан в отставке, Герой Советского Союза.

Я стал свидетелем драматичного спора Геринга с генералом Галландом, инспектором истребительной авиации. В тот день Галланд доложил Гитлеру, что над Аахеном сбито несколько американских истребителей,  сопровождавших эскадрильи бомбардировщиков, и предупредил о грозящей нам опасности: с бензобаками большего

Моргунов был человеком авантюры, смелым, хитрым. Но юмор его носил отчаянный, подчас даже уголовный характер. Однажды в дирекцию театра киноактёра позвонили из ЦК партии и сообщили, что завтра в театр приедут Молотов и Каганович, будут говорить о перспективах советского кинематографа.

В субботу вечером в капитанской кают-компании «Августы» состоялся официальный обед, за которым хозяином был отец (президент США — ред). Премьер-министр (Уинстон Черчилль – ред.), конечно, сидел справа от него…  За обедом и после него, почти до полуночи, я наблюдал отца в новой роли.

Блюменталь восседал за письменным столом и ел яблоко… Я подождал, пока он бросил огрызок в бумажную корзину. Когда он это сделал, я спросил: — Так, значит, вы согласны? — Минуточку! — Он достал из ящика письменного стола другое яблоко и с треском надкусил его. —

Однажды около станции Тарховка я увидел мужчину с небритым опухшим лицом. Он тонким голосом монотонно, с небольшими интервалами тянул одно и то же слово: — Ку-ри-и-и-ть! Ку-ри-и-ить!.. Комсоставу тогда выдавали тоненькие папироски, так называемые «дистрофики», в которых табак замешивался пополам с листьями.