Примерно так оно и получилось. В сорок три года. Только не осенью, а в разгар лета. И не в России, а в немецком Баденвейлере. Стояла жара. Просто дикая жара. И чтобы доставить тело русского писателя в Москву, наняли вагон для перевозки устриц.
Это была месть устриц (устрицы могут мстить?) – за чеховский рассказ «Устрицы», именно после него утвердилось убеждение, что устрицы – тот еще деликатес, что похожи на лягушек, что пищат, за рассказ «Пьяницы», где устриц предлагалось употреблять с водкой, мол, только тогда «в горле чувствуешь сладострастие».
Или это была месть мещанской пошлости (пошлость может мстить!). Пошлости, с которой всю жизнь боролся этот великий-великий-великий писатель.
Он улетел с журавлями. И остался в вечности. В той вечности, где остается всё – и писатели, и осень с журавлями. И сама пошлость. И устрицы тоже.
Читатель Андрей Лоскутов
